Каждая жизнь — это множество дней, которые идут чередой, один за другим. Мы бредем сквозь самих себя, встречая разбойников, призраков, великанов, стариков, юношей, жен, вдов, братьев по духу, но всякий раз на самом деле встречаем самих себя. Джойс, как всегда, превращает простую мысль в зеркало, в котором каждый видит нечто свое.
«Лошадность — это чтойность вселошади». Эта фраза — насмешка над философскими абстракциями. Пока философы ищут сущность лошади, Джойс одним махом решает вопрос: суть — в том, что делает всех лошадей лошадьми. Иронично, парадоксально, но почему-то понятно, даже если не до конца.
«Позади у него лежало великое будущее». Всего четыре слова, а сколько смысла: время, память, сожаление или ирония. Джойс мастерски играет с логикой: будущее вдруг оказывается позади, и вместе с ним рушатся наши привычные представления о времени. Такие фразы невозможно забыть — они застревают в голове, как заноза.
Самые, пожалуй, головоломные строки — о мыслях Блума и Стивена: «Каковы были, если свести их к простейшей обоюдной форме, мысли Блума относительно мыслей Стивена о Блуме и мысли Блума относительно мыслей Стивена относительно мыслей Блума о Стивене? Он думал, что он думал, что он еврей, и он знал, что он знал, что он знал, что он не был им». Это не просто игра слов, а попытка изобразить саму бесконечность человеческого сознания. Читаешь — и проваливаешься в эту бездну.
В «Улиссе» есть и глубокое рассуждение об отцовстве: «Мужчина не знает отцовства в смысле сознательного порождения. Это — состоянье мистическое, апостольское преемство от единорождающего к единородному. Именно на этой тайне, а вовсе не на мадонне, которую лукавый итальянский разум швырнул европейским толпам, стоит церковь, и стоит непоколебимо, ибо стоит, как сам мир, макро– и микрокосм, — на пустоте. На недостоверном, невероятном. Возможно, что amor matris, родительный субъекта и объекта, — единственно подлинное в мире. Возможно, что отцовство — одна юридическая фикция». Здесь Джойс переворачивает традиционные представления: отец — это не факт, а тайна, и именно на ней держится миропорядок. Мысль спорная, но оттого еще более живая.
«Люди не знают, как могут быть опасны любовные песни… Движения, вызывающие мировые перевороты, рождаются из грёз какого-нибудь крестьянина на склоне холма». Казалось бы, при чем тут революции? А вот при чем: даже самое тихое чувство или мечта могут однажды взорваться и изменить ход истории. Может, поэтому мы так бережно храним свои песни и мечты?
И финальная фраза, полная иронии и меланхолии: «Человек может всю жизнь прожить в одиночестве. А что, может. Но всё-таки кто-то ему нужен, кто бы его зарыл, хотя могилу он себе может выкопать сам». Коротко, горько и до гениального просто: даже одиночество не защищает от желания быть кому-то нужным. Возможно, в этом и есть вся суть человеческой жизни — не в великих свершениях, а в этой маленькой, но такой важной потребности в другом.
